Дунайская волна
Главная : Литература : История Статьи : Библиотека
 

СТАРИК СО СТОРУБЛЁВЫМ БИЛЕТОМ (рассказ)

Паустовский К.Г.

Давно замечено, что люди, чья жизнь проходит в постоянном движении -- машинисты, моряки, лётчики, шофёры, -- бывают несколько суеверны. Суеверны были и мы, кондукторы московского трамвая.

Больше всего мы боялись старика со сторублёвым кредитным билетом, так называемой "катеринкой". На билете этом был выгравирован пышный портрет Екатерины Второй с тугим атласным бюстом.

Если говорить без предвзятостей, то старик был даже довольно приятный -- умытый, ласковый и культурный. Из кармана его пальто всегда торчала аккуратно сложенная профессорная либеральная газета "Русские ведомости".

Старик всегда садился в трамвай ранним утром, как только мы выходили из парка и в сумке у нас позванивало 60 копеек мелочи, выданной нам на сдачу. Больше мелочи нам не давали.

Старик влезал в трамвай и с предупредительной улыбкой протягивал кондуктору сторублёвую бумажку. Сдачи, конечно, не было. Но старик её и не требовал. Он покорно сходил на первой же остановке и дожидался следующего трамвая.

Там повторялась та же история. Так, пересаживаясь из вагона в вагон, старик бесплатно ездил на службу изо дня в день и из месяца в месяц. Придраться к нему было нельзя.

Сторублёвая бумажка была всегда одна и та же. Мы, кондукторы линии 8, давно знали на память её номер -- 123715. Мы мстили старику тем, что иногда язвительно говорили:

-- Предъявите вашу "катеринку" номер 123715 и выметайтесь из вагона.

Старик никогда не обижался. Он охотно протягивал нам пресловутую ассигнацию и так же охотно и даже торопливо, стараясь никого не затруднить, выходил из вагона.

Это был неслыханно упорный безбилетный пассажир. Против него были бессильны самые свирепые контролёры.

Но мы не любили старика не за эту ассигнацию 123715, а за то, что он, как утверждали старые кондукторы, знавшие его несколько лет, всегда приносил неприятности…

У меня за трамвайную службу было четыре неприятности.

Вначале я работал вожатым. Я водил вагоны по внутреннему кольцу "Б". Это была дьявольская работа. Вагоны ходили с прицепами. Сцепления были разболтаны, и потому было почти невозможно стронуть вагон с места без того, чтобы не дёрнуть прицеп и не услышать в ответ крикливые проклятья пассажиров.

Однажды у Смоленского бульвара на рельсы въехал белый автомобиль с молоком фирмы Чичкина. Шофёр едва плёлся. Он боялся, очевидно, расплескать своё молоко. Я поневоле плёлся за ним и опаздывал. На остановках мой вагон встречали густые и раздражённые толпы пассажиров.

Вскоре меня нагнал один вагон линии "Б", потом -- второй, потом -- третий, наконец -- четвертый. Все вагоны оглушительно и нетерпеливо трещали. В то время у моторных вагонов были не звонки, а электрические трещотки.

На линии создавался тяжёлый затор. А шофёр всё также трусил по рельсам впереди меня и никуда не сворачивал.

Так мы проехали с ним всю Садовую-Кудринскую, миновали Тверскую, Малую Дмитровку, Каретный ряд. Я неистово трещал, высовывался, ругался, но шофёр только попыхивал в ответ табачным дымом из кабины.

Сзади уже сколько хватал глаз ползли, оглушая Садовые улицы трещотками, переполненные пассажирами "букашки". Ругань вожатых сотрясала воздух. Она докатывалась от самого заднего вагона ко мне и снова мощной волной катилась назад.

Я пришёл в отчаяние и решил действовать. На спуске к Самотёке я выключил мотор и с оглушительным треском, делая вид, что у меня отказали тормоза, ударил сзади чичкинский автомобиль с его нахалом-шофёром.

Что-то выстрелило. Автомобиль осел на один бок. Из него повалил белый дым. Усатый шофёр выскочил на мостовую, вытащил из кармана полицейский свисток и заливисто засвистел. Это было для меня полной неожиданностью. Я увидел, как с Самотёчной площади бегут к вагону, придерживая шашки, околоточный надзиратель и городовой.

В общем, на следующий день меня разжаловали из вожатых в кондукторы.

Но на этом мои злоключения не кончились. Вскоре меня оштрафовали за то, что я сидел на задней площадке, когда мой вагон проходил по Театральной площади. На Театральной площади кондукторам полагалось стоять, так как это было самое оживлённое место в Москве, где пассажиры беспрерывно вскакивали и выскакивали на ходу.

Потом мы, молодые кондукторы, придумали очень удачный, как нам сгоряча показалось, способ, чтобы немного передохнуть среди суматошного дня. Мы сговаривались с вожатым и уходили с конечной станции минуты на две, на три раньше, чем полагалось по расписанию, или, как говорили трамвайщики, "не выдерживали интервала".

Вожатый давал полный ход, мы быстро догоняли передний вагон той же линии и веселились. Передний вагон подбирал всех пассажиров, а мы шли порожняком. В вагоне было пусто и тихо, можно было даже почитать газету.

Способ этот казался нам безукоризненным. Но мы, конечно, как это часто бывает, "поскользнулись на апельсиновой корке", начали пересаливать и носиться порожняком по Москве по три-четыре рейса подряд. Выручка у нас стала меньше, чем у остальных кондукторов. Начальство тотчас заподозрило неладное. В конце концов, нас накрыли на этой хитрости и жестоко оштрафовали.

Эти неприятности обошлись без вмешательства старика со сторублёвым билетом. Но однажды старик сел в мой вагон, и самый вид его показался мне более подозрительным и зловещим, чем всегда, -- старик весь сиял от расположения ко мне, кондуктору. Может быть, потому, что я проглядел и старику удалось проехать бесплатно не одну, а две остановки. Когда старик сошёл, вожатый -- человек молчаливый и мрачный -- с треском отодвинул переднюю дверь и крикнул мне через весь вагон:

-- Теперь гляди, кондуктор! Как бы не случилось беды!

И он с таким же треском захлопнул дверь…

…У Орликова переулка в вагон вошёл плотный господин в пальто с воротником "шалью" и элегантном котелке. Всё в нем изобличало барство -- слегка припухшие веки, запах сигары, белое заграничное кашне и трость с серебряным набалдашником...

Через два дня меня вызвал начальник Миусского парка, очень бородатый, очень рыжий и очень насмешливый человек, и сказал громовым голосом:

-- Кондуктор номер двести семнадцать! Получай вторичный выговор с предупреждением. Распишись вот здесь! Так! И поставь свечку Иверской божьей матери, что всё так обошлось. Виданное ли дело -- выкинуть из вагона городского голову, да ещё ночью, да ещё на Третьей Мещанской, где и днем-то тебя каждый облает да толкнёт.

Начальник парка потребовал, чтобы я рассказал ему историю с городским головой во всех подробностях. Я рассказал и упомянул, между прочим, о старике со сторублёвым билетом и о том, что, по мнению кондукторов, этот старик приносит несчастье.

-- Слышал я об этом старикашке проклятом, -- сказал начальник парка. -- Как бы его подкузьмить, такого артиста?

Кондукторы линии 8 давно мечтали подкузьмить этого старика. У каждого был свой план. Был свой план и у меня. Я рассказал его начальнику парка. Он только усмехнулся.

Наутро мне были выданы под расписку сто рублей бумажной мелочью.

Я ждал старика три дня. На четвёртый день старик, наконец, попался.

Ничего не подозревая, радушно и спокойно, он влез в вагон и протянул мне свою "катеринку". Я взял её, повертел, посмотрел на свет и засунул в сумку. У старика от изумления отвалилась челюсть.

Я неторопливо отсчитал 99 рублей 95 копеек, два раза пересчитал сдачу и протянул старику. На него было страшно смотреть. Лицо его почернело. В глазах было столько жёлтой злости, что я бы не хотел встретиться с этим стариком в пустом переулке.

Старик молча взял сдачу, молча сунул её, не считая, в карман пальто и пошёл к выходу.

-- Куда вы? -- сказал я ему вежливо. -- У вас же есть, наконец, билет. Можете кататься сколько угодно.

-- Зараза! -- хриплым голосом произнёс старик, открыл дверь на переднюю площадку и сошёл на первой же остановке. Сделал он это, должно быть, по застарелой привычке.

Когда вагон тронулся, старик изо всей силы ударил толстой тростью по стенке вагона и ещё раз крикнул:

-- Зараза! Жулик! Я тебе покажу!

С тех пор я его больше не встречал. Передавали, что кое-кто из кондукторов видел его после этого случая. Старик бодро шагал пешком из дому на службу. В кармане его пальто всё так же торчала аккуратно сложенная газета "Русские ведомости".

Сторублёвая бумажка 123715 была выставлена, как трофей, в Миусском парке на доске эа проволочной сеткой, где вывешивались приказы. Она провисела там несколько дней. Перед ней толпились кондукторы, узнавали ее "в лицо" и смеялись. А я заслужил сомнительную славу находчивого человека. Только это обстоятельство и спасло меня от увольнения, когда я сознательно провёз без билетов двадцать вооруженных человек и нарвался на контролёра...

Вскоре после этого меня снова вызвал рыжебородый начальник парка. Он долго смотрел на меня, поводил бровями, что-то соображая, потом сказал на "вы":

-- С пассажирами вы работать не можете. Это ясно! У вас уже, слава те господи, три выговора...

От редакции: На нашем сайте рассказ этот опубликован в сокращённом виде. Полностью прочитать его можно на: www.lib.ru. Константин Георгиевич Паустовский. Повесть о жизни. Юность.

---------- 

Уважаемые читатели, сообщайте друзьям своим, размещайте ссылки на наше независимое издание в социальных сетях, на других интернет-ресурсах, -- вместе мы -- сила! 

Новые музыкальные ролики, не вошедшие в раздел «Музыкальная шкатулка», вы можете отыскать на канале Youtube.com – «Дунайская волна» dunvolna.org

https://www.youtube.com/channel/UCvVnq57yoAzFACIA1X3a-2g/videos?shelf_id=0&view=0&sort=dd

 

Музыкальная шкатулка

Библиотека Статьи : История Литература : Главная :
Информационно-культурное электронное издание "Дунайская волна"© 2015  
Эл. почта: dunvolna@rambler.ru